Виталий Манский. Интервью CINEMOTION 

Cinemotion: Подводя итоги года в документальном кино, какие проекты Вы можете выделить как наиболее заметные?

Виталий Манский: Самые яркие и перспективные проекты года — это фильм «Срок» как некая новая форма развития документального кино в новых медиа и интернете. В классическом кино — самые заметные работы принадлежат мастерской Разбежкиной: «Зима, уходи», «Милана» Мадины Мустафиной, «Алехин» Дмитрия Кубасова и другие. Все эти фильмы — еще не отлитые в бронзе памятники. Это живой процесс со всеми технологическими проблемами и шероховатостями. Но, на мой взгляд, это более перспективно, чем сухой умирающий классический кинематограф.

С: Каких режиссеров, заявивших о себе в этом году, Вы можете назвать?

ВМ: Собственно, конкурс «Артдокфеста» 2012 года — это веер новых имен. Но у нас есть не только конкурс, но и внеконкурсная программа «Среда». И если конкурс — это имена состоявшиеся, то «Среда» — скорее надежда на новые имена. Среди новых режиссеров, в которых чувствуется потенциал, могу упомянуть Никиту Павлова, Константина Селина, Светлану Сигалаеву, Константина Смирнова и Анну Моисеенко.

С: Какие главные тенденции в области документального кино в 2012 году Вы можете выделить?

ВМ: Конечно, в целом, нужно понимать, что тенденция реального кино, тенденция кино, погруженного в жизнь героев, все больше завоевывает зрительское и фестивальное внимание. Много лет на главном мировом фестивале документального кино в Амстердаме были представлены всего одна-две российские картины в лучшем случае, а то и меньше. Более того, картины, попадавшие в конкурс, были картинами классических фундаментальных режиссеров. А в этом году Амстердам взял в свою программу «Зима, уходи», «Собачий кайф», «Марш! Марш! Левой». Это, безусловно, знак нашего прорыва.

С: Какие технологические инновации оказали и оказывают наибольшее влияние на способы создания документального кино?

ВМ: Мы сейчас находимся в той фазе, когда цифра завоевывает и, по сути, вытесняет пленку. Можно даже сказать, что пленки в кино уже нет. Семь лет назад я снял свою последнюю картину на пленке с оператором Павлом Костомаровым. Если тогда я еще думал, последний это фильм или я еще вернусь к пленке, то теперь я абсолютно точно знаю, что я к пленке не вернусь. Теперь и режиссеры, и продюсеры игрового кино начинают более серьезно думать о цифровом производстве, и весьма симптоматично, что последние два года призы на «Кинотавре» за операторскую работу получали операторы, снявшие свои фильмы на фотоаппарат, который стоит $3000. Это кое о чем говорит.

С: Изменились ли темы, которые затрагивают в своих фильмах документалисты?

ВМ: Документалист живет в реальном времени. И если он не соотносит свое кино с этим временем, то, в общем, его фильмы не нужны, бессмысленны.

С: Какие темы должны затрагиваться в документальных фильмах, чтобы заинтересовать дистрибуторов и прокатчиков? Как, на Ваш взгляд, можно наладить систему проката документального кино, и, вообще, насколько это возможно?

ВМ: Я не знаю, насколько корректным будет мое сравнение, но в советские годы массовый потребитель алкоголя пил спиртные напитки в диапазоне от крепленого плодово-ягодного вина до, в лучшем случае, водки. Только маленькая прослойка населения выпивала вина и, что вообще редкость, виски. Почему это происходило? Потому что была такая культура  потребления. И тогда было бессмысленно закупать французские вина, потому что люди просто не понимали этого вкуса. Сегодня выпустить документальное кино в прокат — это то же самое, что в советском гастрономе поставить французское вино на одну полку с портвейном «Три семерки». Человек просто не в состоянии потребить это. Это очень сложная проблема. Это воспитание, прививание вкуса к настоящему. Нельзя привить вкус к документальному кино человеку, читающему Донцову и слушающему Стаса Михайлова. Так не бывает. Человек должен быть в принципе культурным, объемным, глубоким, настоящим. Мы сейчас можем только лишь провоцировать начало сложного длительного процесса выздоровления нации, снятия ее с иглы примитивного, бессмысленного, разрушающего сознание продукта. Мы находимся в борьбе с целым государственным механизмом, использующим телевидение как прачечную, промывающую мозги и уничтожающего интеллектуального зрителя. Ну, что такое «Артдокфест»? Это ведь просто сколько-то тысяч зрителей в окопах.

С: Есть ли на данный момент у документалистов возможность лоббировать свои интересы в государственных структурах? Кто этим занимается?

ВМ: В первую очередь, этим занимаются Киносоюз и Гильдия документального кино. Мы занимаемся тем, что даем обществу и власти ориентиры, показываем правильный вектор их движения и развития.

С: Какие функции выполняет гильдия документалистов?

ВМ: Гильдия документалистов сейчас проходит, я надеюсь, этап ренессанса. Буквально неделю назад состоялось перевыборное собрание, революционное вообще для России, потому что путем демократических выборов было избрано новое правление. Нынешнему Президенту гильдии 33 года, а все вице-президенты моложе. Это молодые, активные, желающие что-то сделать позитивное люди. Мы подготовили письмо в Министерство культуры с просьбой приостановить изменения сути поддержки неигрового кино. Как известно, Министерство планирует ввести обязательство от грантополучателя вместе с заявкой давать гарантийное письмо либо от фестиваля, либо от телеканала о том, что они будут эту картину показывать. Но это абсурдно. Я, президент фестиваля, даже если ко мне придет обладатель гран-при моего фестиваля, не смогу дать ему гарантию, что покажу его новый фильм на своем конкурсе.

С: Какую альтернативную схему финансирования Вы предлагаете?

ВМ: Мы предлагаем введение коэффициента рентабельности, эффективности документальной студии. Вы сделали картину на государственные деньги — принесите через год документы, демонстрирующие, на каких телеканалах был показан этот фильм, какие призы он получил, какая была пресса и какой прокат. Если коэффициент эффективности будет достаточный, для того, чтобы вы получили деньги на следующий проект. Если нет — извините.

С: Сейчас государство в стопроцентном размере финансирует документальное кино?

ВМ: Де-юре — нет, де-факто я бы сказал, что да. Государство ежегодно через Министерство культуры дает $10 млн. Это достаточно серьезные деньги для того, чтобы их так бездарно разбазаривать. Пусть государство проведет экспертизу, на что оно тратит деньги. 90% финансируемых картин абсолютно не эффективны. Пусть деньги получают те, кто снимает кино, востребованное зрителем. С этого момента произойдут принципиальные изменения.

С: Как документалистам наладить эффективные отношения с телевидением?

ВМ: Я уверен, что те эффективные фильмы, которые будут появляться при поддержке Министерства культуры, будут  находить общий язык с телевидением. Конечно, кино должно возвращать хотя бы часть бюджета. Это элемент эффективности. Тот факт, что зритель приходит на «Артдокфест» и платит за билет, это принципиальнейший факт. Условно говоря, каждый зритель, заплативший рубль за билет, стоит десятерых, пришедших бесплатно. Потому что зритель совершил осознанный шаг. Мы завтра можем объявить сеанс бесплатным, и у нас снесут двери. Это не плохо, но и не хорошо. Понятно, не надо ставить цену на билет 500 или 1000 рублей, но пусть 100 рублей зритель заплатит, и тогда это будет процесс взаимовоспитания.

С: Какова ситуация в образовании в области документального кино? Отличается ли система образования в документальном кино в России от других стран?

ВМ: Да, в России в принципе документальное кинообразование менее фундаментальное. Я это чувствую, когда сам выезжаю с лекциями, и сравниваю аудиторию там и здесь. Это говорит о разнице в подходе самого заказчика образования. Хотя постепенно ситуация меняется в лучшую сторону. Есть разница в подходах европейских специалистов и наших. Если можно было бы найти баланс между этими подходами, жизнь была бы прекрасна. А пока она такая, какая она есть, и об этом мы снимаем свое кино.

http://www.cinemotionlab.com/kino/nelzya_privit_vkus_k_dokumentalnomu_kino_cheloveku_chitayuschemu_doncovu/
Фото: Владимир Федоренко, РИА Новости